Под козырьком наглаженным скрывается оскал, Я

Под козырьком наглаженным скрывается оскал, Я этот склад и правила в гробу вчера видал. Погоны светят золотом, но взгляд совсем пустой, Идёт по плацу гордо двадцать пятый вещевой. Им не страшны проверки, не пугает строгий строй, У них на всё один ответ — «счастливый и бухой». Пока другие учат, как застегивать ремень, Они в курилке прячут свою солнечную лень. Какой-какой? Двадцать пятый вещевой! Самый охуевший, самый наглый и живой. Им до звезды приказы, им до фонаря контроль, В этой системе каждый — абсолютно самодур и король. Какой-какой? Двадцать пятый вещевой! С высоко поднятой и нетрезвой головой. Штаненко в кабинете снова злится и орет, Он пишет выговоры, только это не берет. Ему плевать хотели прямо в глянцевый мандат, У вещевиков сегодня свой особенный уклад. Да хоть он лопнет там от злости, глядя на часы, У пацанов на складе закрутились все усы. На Штаненко — похуй, пусть хоть громы и гроза, У двадцать пятого лукавые и дерзкие глаза. Какой-какой? Двадцать пятый вещевой! Самый охуевший, самый наглый и живой. Им до звезды приказы, им до фонаря контроль, В этой системе каждый — абсолютно самодур и король. Какой-какой? Двадцать пятый вещевой! С высоко поднятой и нетрезвой головой. Шинели сброшены, у каждого в кармане свой расклад, Они плевали на режим и на штабной ушат. Пусть кто-то грезит службой и мечтает о чинах, А двадцать пятый курс остался в лучших временах. Какой-какой? Двадцать пятый вещевой! Самый охуевший, самый наглый и живой. Им до звезды приказы, им до фонаря контроль, В этой системе каждый — абсолютно самодур и король. Какой-какой? Двадцать пятый вещевой! С высоко поднятой и нетрезвой головой.