На окраине села, где растёт лопух, Ходит Дима-дура

На окраине села, где растёт лопух, Ходит Дима-дурачок, испуская дух. Круглый, словно колобок, шевелит губой, Сливочный пломбир жуёт, очень горд собой. В голове его туман, мыслей ни одной, Только запах тянется странный за спиной. Папа в крик опять орёт: «Дима, твою мать! Сколько можно в брюки-то без конца срать?» Диме пофигу совсем, он не слышит крик, Он к теплу в своих штанах с малых лет привык. Буркнет что-то под нос, слюни соберёт, И четвёртое ведро с комом льда сожрёт. Эй, Дима, Дима, сельский атлет, Вместо мозгов — из сахара паштет. Накачал он сиськи, больше не видать, Продолжает Дима прямо в штаны срать. Помогите Диме, бросьте медный грош, На постройку туалета он теперь похож. Дима в местную качалку ходит каждый день, Жать железные блины парню в общем лень. Но упорство принесло странные плоды: Сиськи выросли горой, выше бороды. За грудями он своих не видит сапогов, В голове — стерильно, вовсе нет мозгов. Речь его — мычанье, каша из слогов, Он заложник собственных грязных берегов. Папа бьёт ладонью прямо по лицу, Всё никак не объяснить сыну-хитрецу, Что сухие шорты — это высший класс, Но у Димы новый груз вывалился враз. Эй, Дима, Дима, сельский атлет, Вместо мозгов — из сахара паштет. Накачал он сиськи, больше не видать, Продолжает Дима прямо в штаны срать. Помогите Диме, бросьте медный грош, На постройку туалета он теперь похож. Он стоит у магазина с кепкою в руках, Взгляд пустой и липкий, пятна на ногах. «Да-да-дайте де-де-денег», — еле говорит, В животе его опять что-то так бурлит. Он мечтает о толчке, белом и пустом, Чтобы не заванивать весь родимый дом. Тяжело быть Димой, если ты — пузырь, Если ты для мух сельских — главный поводырь. Собирает мелочь, путаясь в словах, С мороженым на губах и грузом в трусах. Дайте Диме шанс, дайте на уют, Пока люди мимо, морщась, всё идут. Эй, Дима, Дима, сельский атлет, Вместо мозгов — из сахара паштет. Накачал он сиськи, больше не видать, Продолжает Дима прямо в штаны срать. Помогите Диме,