Я был наёмный страж, простой солдат без роду, б

Я был наёмный страж, простой солдат без роду, без земли. Мне дали пост у стен крестцой, где графский замок стерегли. И в первый день, в вечерний час, она сошла на нижний двор — не девочка, а волчий глаз, не женщина, а приговор. Она мечом секла мешки, набивка лезла из прорех. Я видел: держит не с руки, и корпус ставит, как на смех. Я знал науку. С малых лет я спал с клинком, я ел с клинком. Я подошёл. Сказал: «Сюжет тут не в плече, а в позвонке». И показал. Она ждала не слов, а жеста. Я изрёк про лучезарную — удар, и нашу тень. И вышел срок. Дни обходов стали мне пусты. Я нёс дозор, глотал пыльцу, а видел только рваный штык заката в девичьем лице. Мне встречи стали как глоток воды в сухом краю. Я знал на ощупь каждый завиток её доспеха. Я считал часы до часа. Я был псом, что ждёт подачки у ворот. И вот однажды перед сном, когда упал на стены скот — то есть туман, — она пришла. Верней, служанка принесла мне знак. И дрогнули уста мои. Я шёл. Она ждала в ночной рубашке. Не у дел лежал забытый ею меч. Я в первый миг оторопел, потом сумел себя разжечь: «Вот, — думал, — крепость сдалась мне. Распались стены. Волчья мать берёт и просит. Я на дне её желаний. Можно брать и больше не служить». Я брал — и чувствовал, как изнутри меня ломает наповал об этот жар, об эти три часа до света. На заре, когда петух ещё молчал, я вышел. Небо в серебре уже дорогу освещало. А утром замок опустел: пропала дева. Конный строй умчал её в чужой удел, к законному. И надо мной сомкнулся воздух. Я стоял на опустевшем этаже. Я, старый страж, не опоздал — меня не звали. Я уже был тенью, сквозняком, плевком на галерее. Я ушёл в тот день. Нанялся прямиком в отряд, где кровь и частокол, где редко кто-то доживал до первой пенсии седин. Я воевал. Я забывал. Я был один. Я был один. Под Аустерлицем или под другим каким-то сельцом мне штык вошёл в грудной обвод, и пуля села над венцом крестца. Я выжил, но лежал в лазарете, где гниют без ног. И девушка — не жаль сказать — склонялась надо мной, как над ребёнком. Мыла гной, перевязь делала тугой, шептала: «Бог с тобой, живой». И я женился. Не любя, а просто: выжил, нужен быт, нужна бумага. И себя я убедил, что я прибит к чужому берегу. Жена добра. И дети, может быть, пойдут. Но в сердце тишина, и нечего там хоронить. Лишь иногда, когда гроза ломает яблони в саду, я вижу — падает слеза на мой армейский, старый дух. И вспоминаю: лунный зал, доспех её, пустой, без плеч, и как я крепость проиграл, взяв в руки не её, а меч.