Мои следы

На холсте — разводы охры, Невский строится вдали, Но царит на этой кухне Королева зла и тли. Серой молнией по шкафу, и рывком — по проводам, Никакой не даст поблажки этим жалким господам. А хозяйка, Юля, мажет кистью: «Киса, тише, свет!» Но в ответ услышит грозный абиссинский пистолет! Ой, Керри, Керри, серенькая шёрстка, Ты на диване — как в окопе разведрота. Шипишь на солнце, шипишь на дождь с утра, Ты на весь Питер — злейшая кошурра! Пусть сосед сверху боится выйти в коридор, У нас абиссинский, маленький, но договор! Юля курит на балконе, красит облака в грозу, — «Керри, дай порисовать!» — Керри точит просьбу в мясо. Охра кончилась, уголь сгрызла, тушь разлила на паркет. Для неё искусство — это разорённый винегрет. Говорят: «Абиссинки — как собачки, без затей». А вот наша — злой колхозник, только в теле бледных фей. Ой, Керри, Керри, злость твоя святая, Ты даже Дымка гоняешь, с ним играя. Укусила мастера за палец — не впервой, Называется «пейзаж с тяжелою рукой». Вся ветклиника рыдает и снимает показания, А Керри — чистый геноцид в эфиопском обрамлении